Русская камасутра. Заветные сказки Афанасьева
У русской народной культуры есть парадный вход.
Там Иван-царевич, серый волк, Василиса, печка, берёзовая роща, умная сирота, злая мачеха, победа добра и аккуратная полка в детской библиотеке.
А есть чёрный ход.
Там хохочут. Матерятся. Лезут под юбку. Дразнят попа. Обманывают мужа. Выставляют дураком жениха. Смеются над телом так громко, что вся приличная литература зажимает уши.
Афанасьев нашёл этот чёрный ход и оставил дверь открытой.
Обычно его называют русским Гриммом. Собиратель сказок, фольклорист, человек, который дал русскому читателю огромный корпус народных сюжетов. Но рядом с известными сказками у него была другая папка — тексты, которые в России нельзя было напечатать. Срамные, злые, смешные. Часть этих материалов ушла за границу и в 1872 году вышла в Женеве под названием «Русские заветные сказки», без имени составителя.
Название почти издевается над читателем.
«Заветные» — будто что-то нежное, тайное, хранимое у сердца. На деле — народный сундук с двойным дном. Открываешь, а там не венок из полевых цветов. Там такая живая деревенская похабщина, что сразу ясно: русский народ был куда менее целомудренным, чем его потом рисовали на школьных стендах.
Два дня ходил охотник по лесу — ничего не убил; на третий день дал обещание: что ни убью, то проебу! Пошёл в лес, напал на тетерева и убил его. Ворочается домой. Вот увидела из окна барыня, что идет охотник, несёт тетерева, и позвала его к себе в горницу.
— Что стоит тетерев? — спрашивает барыня.
— Этот тетерев у меня не продажный, — говорит охотник, а заветный.
— Какой же завет?
— Да как шёл я на охоту, дал обещание: что ни убью, то и проебу.
— Не знаю, как быть,— молвила барыня. — Хочется мне тетеревятинки, дюже хочется! Видно, надо делу сбыться. Да мне совестно под тобою лежать…
— Ну, я лягу книзу, а ты, барыня, ложись сверху.
Так и сделали.
— Ну, мужик, отдавай тетерева.
— За что я отдам тебе тетерева? Ведь ты меня ебла, а не я тебя.
Барыне жалко упустить тетерева.
— Ну,— говорит,— полезай на меня!
Мужик и в другой раз отделал барыню.
— Давай тетерева.
— За что я отдам тебе? Мы только поквитались.
— Ну, полезай ещё раз на меня,— говорит барыня.
Влез охотник на барыню, отработал и в третий раз.
— Ну, давай же теперь!
Как ни жалко было охотнику, а делать нечего — отдал барыне тетерева и пошёл домой.
Сказки, которые не пустили в гостиную
Эти тексты нельзя читать как обычную эротику.
Там мало красоты. Почти нет томления. Никто не зажигает свечи, не выбирает бельё, не говорит бархатным голосом у камина.
Там изба.
Сени.
Печь.
Поп.
Мужик.
Баба.
И желание, которое появляется без предупреждения, как сосед за плетнём.
Русская «камасутра» в афанасьевском виде вообще плохо похожа на книгу о наслаждении. Она больше похожа на книгу о том, как человек теряет умный вид. Особенно мужчина.
В некотором царстве жил-был дворянин, у него была дочь-красавица. Пошла она как-то погулять, а лакей идет за ней позади да думает:
— Эка ловкая штука! Ничего б, кажись, не желал на свете, только б отработать ее хоть один разок, тогда б и помирать не страшно было!
Думал, думал, не вытерпел и сказал потихоньку:
— Ах, прекрасная барышня, шаркнул бы тебя хоть по-собачьи!
Барышня услыхала эти слова, и как воротилась домой, дождалась ночи и позвала к себе лакея.
— Признавайся, мерзавец, — говорит ему, — что ты говорил, как я гулять ходила?
— Виноват, сударыня! Так-то и так-то говорил.
— Ну, коли хотел, так и делай сейчас по-собачьи, не то всё папеньке расскажу…
Вот барышня заворотила подол, стала посреди горницы раком и говорит лакею:
— Нагибайся да нюхай, как собаки делают!
Холуй нагнулся и понюхал.
— Ну, теперича языком лизни, как собаки лижут!
Лакей лизнул раз, и два, и три раза.
— Ну, теперь бегай вокруг меня!
Начал он кругом барышни бегать: обежал разов десяток, да опять пришлось нюхать и лизать её языком. Что делать? Морщится, да нюхает, плюет, да лижет!
— Ну, теперича на первый раз будет, — сказала барышня, — ступай ложись себе спать, а завтра вечером опять приходи.
На другой день вечером опять барышня позвала к себе лакея:
— Что ж ты, мерзавец, сам не идёшь? Не всякий же день за тобой посылать; сам знай свое дело!
Сейчас заворотила свой подол и стала раком, а лакей стал ей под жопой нюхать и языком в пизде лизать: обежит кругом её разов десять да опять понюхает да полижет. Эдак долгое время угощала его барышня, да потом сжалилась, легла на постель, заворотила подол спереди, дала ему разок поеть и простила всю вину. Лакей отработал да и думает:
— Ну, ничего! Хоть и полизал, да свое взял.
Мужик в этих сказках часто входит в историю с уверенностью хозяина жизни. Сейчас он возьмёт своё, сейчас всех обведёт, сейчас окажется главным. Через несколько ходов сказка уже держит его за шиворот, а вокруг хохочет деревня.
Народная эротика жестока к самоуверенности.
Она быстро снимает с человека шапку, сан, важность, штаны и остатки достоинства.
Баба всё поняла раньше
Самая интересная фигура здесь — женщина.
Не «прекрасная дева». Не «жертва обстоятельств». Не картинка при мужском желании.
В заветных сказках женщина часто видит ситуацию яснее всех. Мужчина ещё только распаляется, а она уже понимает, где его можно поймать. Он думает, что охотится на неё. А она уже расставила капканы на него.
Не произносит речей о свободе. Ей это ни к чему.
У неё другой язык: прикинуться, подождать, подыграть, вовремя вскрикнуть, вовремя соврать, пустить слух.
Это женская власть старого деревенского мира. Негромкая, домашняя, телесная. Мужчина имеет право громко называться хозяином. Женщина часто знает, где у этого хозяина слабое место.
И сказка это место не щадит.
Грубость как правда
Современный читатель может открыть эти сказки и решить: ну и грязь.
Да, грязь.
Но деревенская культура вообще не жила на белом ковре.
Там рождали, мылись, болели, рожали скотину, ругались, умирали, пили, женились, дрались, хотели друг друга и обсуждали чужой срам почти в одном пространстве. Тело не пряталось за дверью с табличкой «интимная жизнь». Оно постоянно торчало из быта.
Поэтому язык у этих сказок прямой, резкий, иногда чудовищно изобретательный.
Он не краснеет перед телом.
Жил-был барин, а у него была жена и молода, и собой хороша. Случилось этому барину куда-то уехать далеко; он и боится, как бы жена его не стала с кем блядовать, и говорит:
— Послушай, милая! Теперь я уезжаю надолго от тебя, так ты никаких господ не принимай к себе, чтоб они тебя не смутили, а лучше вот что: кто бы тебе и что бы тебе ни сказывал — отвечай всё: «Нет!» да «Нет!»
Уехал муж, а барыня пошла гулять в сад. Ходит себе по саду, а мимо на ту пору проезжал офицер. Увидал барыню такую славную и стал её спрашивать:
— Скажите, пожалуйста, какая это деревня?
Она ему отвечает:
— Нет!
«Что бы это значило, — думает офицер, — о чём её ни спросишь, она всё: нет да нет!» Только офицер не будь промах:
— Ежели, — говорит, — я слезу с лошади да привяжу её к забору — ничего за это не будет?
А барыня:
— Нет!
— А если взойду к вам в сад, вы не рассердитесь?
— Нет!
Он вошёл в сад.
— А если я с вами стану гулять, вы не прогневаетесь?
— Нет!
Он пошёл рядом с нею.
— А если возьму вас за ручку — не будет вам досадно?
— Нет!
Он взял её за руку.
— А если поведу вас в беседку — и это ничего?
— Нет!
Он привел её в беседку.
— А если я вас положу и сам с вами лягу — вы не станете противиться?
— Нет!
Офицер положил её и говорит:
— А если я вам заворочу подол, вы конечно, не будуте сердиться?
— Нет!
Он заворотил ей подол, поднял ноги покруче и спрашивает:
— А если я вас да стану еть — вам не будет неприятно?
— Нет!
Тут он отработал её прядком, слез с неё, полежал да опять спрашивает:
— Вы теперь довольны?
— Нет!
— Ну, когда нет, надо ещё еть. — Отзудил ещё раз и спрашивает:
— А теперь довольны?
— Нет!
Он плюнул и уехал. А барыня встала и пошла в хоромы. Вот воротился домой барин и говорит жене:
— Ну что, всё ли у тебя благополучно?
— Нет!
— Да что же? Не поёб ли тебя кто?
— Нет!
Что ни спросит, она всё: нет да нет; барин и сам не рад, что научил её.
Краснеть должны те, кто слишком долго делал вид, что русского человека можно объяснить через берёзку и колыбельную.
Афанасьевские заветные сказки возвращают в народную культуру пот, похоть, глупость, хитрость и смех. Без них получается музей. С ними — жизнь.
Секс как народный суд
В этих сказках секс почти всегда кого-то разоблачает.
Не ласкает. Не украшает. Не делает мир тоньше.
Разоблачает.
Жадный становится смешон. Лицемер попадается. Самоуверенный получает щелчок. Глупый сам несёт себя к позору. Хитрая выходит сухой из воды.
Желание здесь работает как керосиновая лампа в тёмной избе: сразу видно, кто где сидит и что держит за пазухой.
Это и есть главный механизм заветной сказки.
Она запускает похоть — и смотрит, у кого первым отвалится маска.
Поэтому читать эти тексты как старую порнографию слишком бедно. Порнография хочет возбуждать. Заветная сказка чаще хочет унизить, рассмешить, ткнуть носом, сбить спесь.
Иногда возбуждение там тоже есть. Но смех сильнее.
Почему это до сих пор нервирует
Потому что «Заветные сказки» портят красивую картину прошлого.
Нам удобнее думать, что раньше народ был цельный, строгий, верующий, семейный, почтительный. Да, грубоватый, но нравственный. Пел, пахал, крестился, страдал.
А потом открываешь эти тексты — и оттуда вылезает другой народ.
Он ржёт.
