Просто цирк
Отрывок из книги Суровая Родина. Сергей Колков, М.: ЗебраЕ, 2026
Если вы сможете заставить девушку смеяться, то сможете делать с ней всё, что угодно.
Мэрилин Монро
Девушки делятся на два типа: одни могут заполучить любого мужчину, другие тоже могут, но ленятся. А почему? Мужчина в доме — это существо хлопотное, которое приносит с собой разговоры о политике, вечные футбольные матчи по телевизору и брошенное на кровать мокрое полотенце. Идеально отлаженная жизнь против такого букета с занозами протестует.
Но вот парадокс: какое решение ни прими — всё равно будешь чувствовать себя проигравшей. С мужчиной — проигрываешь в покое, без мужчины — проигрываешь в чём-то ещё, например в возможности спать по ночам. Потому что бессонница не храпит рядом на подушке, и в этой тишине невозможно уснуть.
Эта история могла бы начаться словами «В некотором царстве…», но дело было в Кемерово. Жила там одна очень-очень грустная принцесса. Была она такая грустная, что птицы, пролетая над её головой, замолкали, а зверь лесной, выходя из чащи, преклонялся пред ней и клал сочувственно морду ей на колени. И вот от этой тоски своей неуёмной, наверное, по принцу златокудрому да на коне белом в яблоках, приключилась у неё и другая напасть немощная — ворочалась она ночами лунными в своих постелях ласковых без сна заслуженного. Уж и перины все перетрясла в поисках горошин да потерянных AirPods — всё без толку. Подружки любезные ей снадобья подсказывали всякие, на других испытанные да силой целебной преисполненные, но сны не приходили к ней, страдалице — ни озорные, ни скоромные.
И вот как-то раз зазвонил её телефон во время неурочное, и некто человеческим голосом с акцентом лёгким иноречным молвил вкрадчиво:
— Добрый вечер, звоню вам по просьбе вашей подруги — Татьяны К. — И ведь действительно, была у неё такая подруга сердечная, которая здоровье шаткое, жизнью супружеской неладною подорванное, поправляла в краях далёких на водах лекарских. — Меня зовут Арсен, я дрессировщик тигров. Наш цирк сейчас на гастролях в Кемерово. У нас есть редкий белый тигр по кличке Хасан. У него особенный дар — если он походит лапами по человеку, тот спит после этого как младенец. Можем попробовать, — голос его был с хрипотцой по годам заслуженной да выдавал в нём человека умом мудрёного.
Была наша принцесса непростая, а сложносочинённая и полезла в «тырнеты» всезнающие — проверила: действительно, в те дни в Кемерово халтурил цирк знаменитый — бабки косил серьёзные на зверях полосатых горемычных. Подруга-то её была для связи недоступная, поскольку тарифы в той стране басурманской дюже грабительские. А раз всё так верно складывалось, то и разговор она продолжила доверительный:
— Ой, хвороба-то меня эта измучила подлая, отчего бы и не попробовать средство диковинное. Как и где найти тигра вашего чудесного, чудо-юдо заморское?
— Приходите завтра к главному входу цирка в семь часов вечера, да напеките Хасану пирожков с печенью побольше — он их любит.
Поставила тесто с вечера. Утром сгоняла на рынок к Зине. Печень выбрала свежую, тёмную, без обмана, потому что мало ли что: тигр всё-таки зверь серьёзный, не какой-нибудь там пудель. Старательно нарезала, обжарила с луком до правильного духа, перчить не стала, и всякий раз думала не столько о тигре, сколько о собственном сне, который, может, уже стоит где-то рядом и ждёт своего часа, как поезд на запасном пути. Тесто подошло на диво послушное, тёплое, живое. Лепила пирожки старательно, один к одному, будто не зверю цирковому гостинец, а судьбе своей взятку.
Оделась во всё самое пригожее да отправилась в условленное время к цирку на Ленина. Пришла. Стоит на том крыльце гранитном, как тростиночка, одна-одинёшенька, на ветру качается и ждёт Арсена благородного, чтобы процедуру испытать желанную. Ждёт десять минут, двадцать, полчаса. Продрогла малость.
А потом поняла она всё. Достала пирожок с печенью — съела его, следом другой и начала так хохотать, что даже на Швейке люди оглядывались — нет ли толчков, землю сотрясающих. Пранкер это был поганый, а никакой не дрессировщик знатный.
Вернулась домой, дверь закрыла за собой на все обороты, будто запиралась от собственной доверчивости. Сняла пальто, сапоги стянула, включила на кухне свет — а там пирожки на столе лежат недоеденные, как вещественное доказательство её наивности. Хотела было поплакать для порядка, по-женски, но вместо этого вдруг зевнула так сладко, что самой стало страшно, будто кто-то невидимый осторожно накрыл её усталостью, как платком клетку с попугаем.
Не умываясь и толком не раздеваясь, рухнула в постель и сразу заснула. В её случае это было не просто необычно, а настоящим чудом медицинского свойства, которое впору заносить в историю болезни красными чернилами.
И приснился ей сон.
Будто она в Сочи. Идёт по набережной в синем платье.
Не в том Сочи, где люди жарятся как чебуреки на вокзале, а в таком, какой бывает только во сне и в песнях: тёплый вечер, лениво машут листьями пальмы, чернильное море, тяжёлое, будто в него кто-то подмешал сверх меры южной ночи.
Гуляет она по набережной одна. Хотя вроде и твёрдо знает, что женщина она замужняя, с биографией, кредитами и с подушкой, продавленной на другой стороне кровати. А всё равно одна. И это одиночество не напрягает, а наоборот — сидит на ней как дорогое колье: непривычно, но красиво.
И тут появился он.
Не красавец на вынос, а из тех, на кого сначала смотришь ровно, а потом вдруг начинаешь примерять к собственной жизни. Лоб высокий, волосы тёмные, короткие, лицо мягкое, чуть усталое, с той мужской основательностью, которая почему-то тревожит сильнее наглой красоты. Одет просто: светлая рубашка, тёмные брюки, ворот расстёгнут. Стоит у моря так, будто ему есть о чём с ним помолчать.
Обернулся, словно давно её ждал и негромко спросил:
— Шашлычок под коньячок. Ты не против?
Она почему-то согласно кивнула, будто это был не вопрос, а пароль. И спокойно пошла за ним, словно они ужинали вместе уже не первый вечер, а он лишь уточнил меню.
Сели у самого чёрного моря. Маленький шаткий столик, с несвежей скатертью, которую ветер трепал, как верность, попавшую не в тот климат. Шипело на углях мясо. Пахло дымком, жиром, перцем, вином и такой откровенной южной вольницей, при которой даже порядочная женщина начинает думать не о последствиях, а о том, как скоро её обнимут за талию.
И тут даже во сне она удивилась: запахи обычно до неё не доходили. Сны у неё прежде были немые на это дело — вино, картинка, разговоры, иногда какая-нибудь тревога, но чтобы так ясно пахло дымом, мясом и морем — такого ещё не случалось.
— Ты женат?
— Там всё сложно.
— А я красивая?
— Ну, вот и снова мы с тобой наедине, два одиночества, нашедшие друг друга…
— Я замужем. В эксплуатации — без нареканий.
— Горчит вино минувших лет, но в этом мире всё вращается по кругу.
— В загс не потащу. Я не за этим, — призналась она.
Она лежала с закрытыми глазами и ждала. Ждала того, ради чего, в сущности, и приехала в Сочи. Обычной, правильной, почти обязательной для женщины её возраста курортной измены. Такой же положенной по негласному женскому уставу, как и первая любовь. И те, кому она не досталась, в сущности, были немного обделены жизнью, как красивый автомобиль, которого ни разу не пытались угнать.
Потом, будет что вспомнить за семейным ужином, спрятав от мужа под южным загаром «маленький секрет». Она уже знала этот безупречный сценарий скороспелой любви: он будет бережным, предсказуемым, не потребует от неё ничего «такого» особенного, кроме умения вовремя закрыть глаза и сделать вид, что ей было хорошо.
Всё шло именно так, как она себе и представляла. Всё тело было натянуто, как струна перед тем, как по ней ударят — и она готовилась к удару, который не должен был оставить следов. Чувствовала его дыхание у своего виска, тепло рук, которые медленно скользили, изучая незнакомое, когда-то идеальное тело, — и её крепость сдалась без единого выстрела. Сдалась этой запланированной, безопасной измене.
В тот самый миг, когда мир должен был взорваться привычным, предсказуемым наслаждением, она ощутила на своей спине что-то иное…
Мягкие лапы.
Тяжёлые, тёплые, с массивными когтями, которые, если бы захотели, могли в любой момент разорвать её как лист бумаги. Но они осторожно ступали вдоль позвоночника — одна, вторая, и ещё. Каждый их шаг неожиданно отдавался внизу живота — не томной курортной дрожью, на которую она заранее согласилась, а тёмным жаром, от которого внутри всё сжималось и удивлялось. Сердце сначала испугалось — замерло, а потом сорвалось и забилось где-то в горле. И она вдруг поняла: её тело не боится. Оно ждёт. Сладко сжимается вслед за каждым их прикосновением. Страх поднял волоски на затылке, но ниже — глубже, всё горело таким незнакомым желанием, что она прошептала: «Ещё».
— Я знаю точно, растает лёд, — тихо сказал он, и его голос скользнул по её спине вслед за движением лап. — В тиши полночной иволга запоёт. И рыжею девчонкой, тёплою ото сна, в озябший мир придёт весна.
Они поднялись выше, легли на лопатки, на секунду замерли и уже не нежно, а властно вдавили её в постель. Она вскрикнула — не от боли, а от той пьянящей тяжести, которая одновременно душила и освобождала.
— Не покидай меня, — выдохнула она, сама не зная, кого об этом просит. — Всё, что я прошу…
Но он накрыл её губы своими, не давая закончить. А когда отстранился, прошептал:
— Большего мне на земле не надо. Не покидай меня, я тобой дышу. Даже в кромешной мгле, пока ты рядом.
Она почувствовала, как его руки скользят под её живот, приподнимают, переворачивают. Теперь она лежала на спине, и он нависал над ней — человек, зверь кто-то третий, от кого пахло ночью, морем и чем-то диким, неуловимым.
— Ты кто? — спросила она, боясь своего вопроса.
С замиранием подняла глаза. Его зрачки в темноте расширились, и на секунду ей открылось, что оттуда, из глубины, на неё смотрит кто-то совсем незнакомый и опасный — древний, голодный и терпеливый.
— Тот, кто тебя нашёл, — ответил он, и в его голосе не было ни обмана, ни обещания. Только ровная, звериная уверенность.
— Скажи мне «да» — и мы улетим туда, где небо встречает звёзды.
— Да, — выдохнула она.
Она потеряла себя в нём — и тут же испугалась, что это не красивые слова. Его пальцы впились в её бёдра с такой силой, что она вскрикнула, ожидая боли, но он лишь притянул её ближе, входя резко, глубоко, и в этот миг она поняла: он хочет не просто обладать ею, а стать её частью — раствориться в ней, смешать их тела в один комок плоти, дыхания и безумия. Страх и наслаждение запутались в один спазм, и она уже не понимала, где кончается она и начинается он. Ритм — тяжёлый, звериный — подхватил её и понёс туда, где нет дна. Из прежнего мира до неё теперь доносилось только его дыхание — прерывистое, горячее, почти рычащее.
— Ты мой свет, но я тебе не верю… — прорычал он.
На это она не смогла ничего ответить. Только стонала, царапая его спину, чувствуя под пальцами то ли кожу, то ли шерсть, то ли что-то, чему не было названия в её языке.
Таран замедлился, заставив её просить пощады, а когда она взмолилась, с безумными от желания глазами: «Хочу! Дай!» — выждал, пока застонет от нетерпения. Потом снова стал её частью — медленно, до отказа, входя в неё так, будто хотел не просто соединиться, а стереть границы, вытеснить собой всё, что было до него. Каждое движение вдавливало прошлое глубже в небытие, пока не осталось места для сомнений, для стерильной правильности, для границ дозволенного. Только он, только сейчас, только это бездонное «до конца» — и она сдавленно закричала, распугивая темноту.
— Не надо слов, не надо обещаний, — прошептал он ей в губы, и она ловила каждый звук, проглатывая и растворяясь в них.
Потом они лежали в тишине. Его рука на её бедре, она положила голову ему на грудь. Сердце оборотня билось где-то там в глубине — ровно и сильно, и она вдруг испугалась, потому что не узнала в нём привычного человеческого.
— Ты спишь? — спросил он.
— Нет, — прошептала она. — Боюсь, что это сон.
— А если сон? — его голос стал тёплым, чуть насмешливым. — Разве плохо?
Она не ответила и прижалась крепче, вдыхая запах его кожи — в котором было море, дым, и что-то ещё — дикое, чего раньше она никогда не встречала.
— Я вижу небо, в нём тишина, я поднимаюсь к небу, еле дыша. И вдруг понимаю, это во мне душа, — произнесла она, подняв голову и встретившись с ним взглядом.
Он провёл пальцами по её щеке, по губам, по подбородку и закончил:
— Как нелепо жить вниз головой, когда такое небо есть надо мной…
Её захотелось тоже чем-то продолжить этот поэтический ритм, но он властно перевернул её на спину и накрыл своим телом. Слова закончились. А когда она уже закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с её, он прошептал:
— Не моя вина, что за семь морей улетают птицы по осени…
Она не помнила, когда уснула. Проснулась от того, что его не было рядом. В номере пахло морем, на тумбочке стоял стакан с водой, на салфетке — два слова: «Доброе утро!».
В комнате было пусто и тихо, только шуршал за окном прибой, накатывая и отступая. Его рубашка висела на спинке стула. Она протянула руку, коснулась ткани — холодная, без запаха. Словно его и не было.
И вдруг нахлынула память о больших тяжёлых лапах, которые прошлой ночью гуляли по её спине. Тут же испугалась: «Это ловушка! Он запер меня! Я никогда не смогу отсюда сбежать».
Сорвалась с кровати, ударилась коленом о тумбочку, и даже не взвыла от боли. Голая, растерянная, заметалась по комнате. Где трусы?
Скинула на пол одеяло — на простыне их не было, заглянула под кровать — там тоже нет. «Куда они могли деться? Может быть, он похищает трусы?» И тут она заметила кусочек бирюзы, который выглядывал из-под подушки. Выдернула их оттуда и натянула дрожащими руками.
Благо бюстгальтер не пришлось долго искать — он лежал на тумбочке у кровати. Застёжка не слушалась — дёрнула, сломала ноготь. «Где же платье?»
Оно аккуратно висело в шкафу. Быстро накинула. Ткань пахла им — случилось сладкое узнавание, но она оттолкнула это сейчас как ненужное. Не обуваясь, схватила туфли рукой и бросилась к двери — больше всего она сейчас боялась, что дверь будет закрыта без права на выход.
На двери была только одна вертушка — холодный металл. Крутанула влево — та послушно щёлкнула, и дверь легко открылась.
В коридоре пахло пылью и дешёвым освежителем. Внизу пискнул лифт. Путь к бегству был открыт: коридор, лифт, улица, вокзал, дом. Муж, продавленная подушка, ужин в семь. Безопасно. Предсказуемо. Мёртво.
В голове всё кричало: «Уходи! Беги, пока не поздно! Кто он? Зверь? То, чему нет названия? Эти лапы на спине… они могли разорвать тебя!»
Но ниже, в животе, воспламенилось другое. Она вспоминала его руки, ритм, голос, который шептал слова, которые до этого ей никто никогда не говорил. Как он погружался в неё, медленно выходил и снова входил — до отказа, без пощады и скидок на первую ночь; и она кричала, не в силах найти защиты от этого зверя, распугивая ночных птиц. Страх неизвестного и желание снова пережить эту ночь сплелись в тугой узел, который тянул её назад, на кровать, где ещё хранился его запах.
Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и зажмурилась, чувствуя, как холод металла проникает сквозь тонкую ткань платья. Зажмурила глаза — и сразу же увидела его. Его звериный оскал, который она так и не разглядела, но чувствовала спиной, когда когти скребли по простыне рядом с её лицом. Низ живота обожгло кипятком.
— Боже, что со мной не так? Я сошла с ума? — прошептала она, понимая, что уже знает ответ. Она хотела этого — страха, неизвестности, ощутить его тяжесть на своём теле. Она хотела, чтобы он снова нашёл её.
Знала, что должна бежать. Но знала и то, что не сможет. Попытка к бегству обернулась провалом. Впервые за всю свою жизнь она чувствовала себя живой. И поняла, что хотела именно этого — липкого страха, выбора неизвестности вместо гарантий, лап, которые могли легко её разорвать. Хотела, чтобы он вернулся. Снова сказать ему «да». Главное, чтобы он спросил.
Отошла от двери и оказалась у окна. Внизу шумела набережная, люди жили своей понятной жизнью. А она стояла в чужой квартире, в чужом городе, с памятью о том, что было, и с окончательным решением: она остаётся. Сегодня он вернётся, и она не спросит, кто он. Какая разница? Она просто обнимет и поцелует его в солёные губы.
Потом вдруг подумала: там, в Кемерово, есть человек, который её, наверное, ждёт. Считает, что у него есть право на жену по паспорту. И ей захотелось проверить: а существует ли там ещё эта жизнь? Или та далёкая версия распланированного на годы вперёд счастья окончательно истлела, а она просто этого не заметила?
Достала телефон. Нашла в контактах «Муж». Палец завис над кнопкой. Нажала.
— Алло? — ответил сонный голос. Там, за тысячи километров, уже вечер, телевизор бормочет в гостиной.
— Привет. Это я.
— А, ты… Как дела?
— Нормально. Тут… жарко. Одни пенсионеры. Скучаю. Скорей бы домой. Цветы поливаешь?
— Не забываю. Фикус, кажется, пустил новый лист.
— Молодец, надеется на лучшее.
Пауза. В трубке — его дыхание, шум проезжающей машины. Больше говорить было не о чем.
— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Тут шумно.
— Давай. Звони.
— Пока.
Сбросила. Экран погас.
Стыдно не было. Потому что там, в Кемерово, — одна жизнь. Дежурные поцелуи, «купи хлеба» и обязательный секс по пятницам как ударное завершение недели. Там всё правильно, под контролем — и пустота внутри. А здесь — другая. Она не просто изменяла штампу в паспорте. Если бы так! Она переставала быть той женщиной, которую знали все. Здесь она познавала версию себя незнакомую ей самой. Себя в плену у зверя. И этот плен был слаще любой свободы.
Убрала телефон. Положила экраном вниз — чтобы не было соблазна позвонить ещё раз и ещё раз обмануть, испытав от этого новое, до сих пор запретное удовольствие. Скинула туфли — они глухо стукнули об пол, и в этом звуке ей послышалась точка: выбор сделан, обратной дороги нет.
Подошла к кровати. Остановилась, глядя на смятую простыню, на подушку, которая всё ещё хранила запах его тела. Легла. Не на спину, как обычно, а на живот — чтобы почувствовать спиной временную пустоту сверху, которая скоро заполнится. Легла в это ожидание, в это падение, в эту пропасть на дне, где её ждал собственный, добровольный побег из домашнего курятника.
Ждала и верила — он придёт, не обманет. Потому что он тоже был в её плену. У них двоих не было имён — только ночь, мягкие лапы и никаких обязательств.
Она лежала, чувствуя, как где-то там глубоко, где он оставил свой след, уже пульсировало жгучее ожидание. Не просто желание — требовательный голод. Тот, который не утоляется годами правильной жизни. Тот, который не остановится перед памятью о себе прежней и «что скажут люди»: «Я здесь, я жива, и мне плевать, что будет дальше».
И в этом ожидании она уже чувствовала, как он заполняет её — без спроса, растягивая её до предела, до той грани, где тело перестаёт быть её собственным и становится только вместилищем для его тяжести, для его ритма, для его пульсирующего голода. Она ждала этого распирающего вторжения как единственного спасения, которое должно было стереть последнюю память о пустоте прежней жизни.
Улыбнулась, не открывая глаз. Той улыбкой, которую никогда не видел за ужином муж. Эту дарят только тем, кто может разорвать тебя, но так увлечён игрой, что восхищается каждым поворотом твоего тела и наслаждается твоим дыханием, словно оно — самое хрупкое и драгоценное, что у тебя есть, и он дарит тебе право им временно распоряжаться.
Так длились три бесконечно счастливых дня.
Она перестала смотреть на часы. Забыла, кто она, откуда и зачем сюда приехала. Не звонила мужу, и он ей тоже. Даже не ставила телефон «на самолётик», потому что была уверена — он не посмеет бестактно отвлечь её из объятий зверя на какую-нибудь мелочь. Параллельные жизни не пересекаются.
Странно, но в эти дни ей почти не хотелось есть. Будто её насыщало что-то другое. Его голос, его прикосновения, его запах — этого хватало, чтобы не чувствовать голода. Еда казалась лишней, почти неприличной. Она пила только воду, и та была на вкус как море.
Для неё теперь существовала только эта опасная игра, в которой она увязла, завораживающий голос и слова, которые он вплетал в неё, как нити:
— Небрежно брошенное платье, твоё тепло ещё хранит.
По ночам, когда она уже не могла отличить его тело от своего, чувствовала на спине осторожные мягкие лапы. Они могли разорвать её в любую секунду — и это знание превращало каждую ласку в поцелуй над бездной. Она не боялась. Ждала этого топота по своей спине, как награды за прожитый день, как скворец ждёт весны, которая обязательно растопит лёд.
В последний вечер он долго держал её лицо в ладонях, молчал и смотрел в её заплаканные глаза. Потом наклонился к её уху и осторожно укусил за мочку.
Она проснулась рывком — сердце куда-то провалилось, а потом мелко застучало. Первое, что она почувствовала, — тяжесть на спине. По ней переступали чьи-то мягкие лапы. Они не очень походили на те — его, — но она всё равно молилась: «Пусть это будет он. Пусть это всё вернётся».
Замерла, не смея открыть глаза.
Кот зевнул, потянулся и спрыгнул на пол.
Окончательно проснулась и села на краю кровати. В комнате было серо и одиноко. Взяла с тумбочки карманное зеркало и изучила мочку уха — пусто. Провела пальцем — ни крови, ни следа. Только жар, который не проходил.
— Это кот, — сказала она вслух.
Закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Внутри всё сжалось от дикой, голодной надежды, что он всё-таки был. Что это не сон. Что кот здесь ни при чём. Потом обессиленно упала обратно в кровать на спину.
Лежала, всхлипывала и невидяще смотрела в потолок.
Ухо горело.
Подушка пахла морем.
