Первый учебник секса для СССР

Из воспоминаний бывшего сотрудника Отдела культуры ЦК КПСС П.И. Смирнова:

Мне не раз приходилось слышать, будто «Тёмные аллеи» Ивана Бунина разрешили чуть ли не специальным решением Политбюро. Это, конечно, преувеличение. Отдельно рассказы Бунина там никто не разбирал. На высоком уровне был поставлен более общий и потому значительно менее понятный вопрос — о семейной культуре, воспитании чувств и подготовке молодёжи к браку.

Слово «секс» при этом не употреблялось. Оно ещё долго считалось чем-то иностранным, вроде джаза или безработицы. В советском обществе имелись любовь, семья, материнство, отцовство и естественное продолжение рода. Промежуточное действие, связывавшее эти понятия, существовало, но отдельного названия в официальном языке почти не получило.

Проблема, насколько я помню, возникла из писем. В редакции молодёжных газет писали девушки, не понимавшие, что происходит после свадьбы. Молодые мужья жаловались, что жена их боится. Жёны спрашивали, нормально ли вообще испытывать желание. Врачи требовали расширить половое просвещение, но медицинские брошюры выглядели так, будто близость между мужчиной и женщиной неизбежно заканчивается сифилисом, беременностью или посещением диспансера.

Один из редакторов тогда сказал, что после чтения такой брошюры молодой человек знает устройство половых органов, но не представляет, зачем ему приближаться к другому человеку. Возражать никто не стал.

Книгу решили написать, но автора не нашли

Первоначально хотели поручить кому-нибудь из современных писателей книгу о культуре отношений мужчины и женщины. Именно так это называлось. Не роман о сексе, разумеется, и даже не руководство к семейной жизни. Предполагалась художественная книга, которая могла бы объяснить молодому читателю, что влечение существует, женщина тоже обладает телом, а брак начинается несколько раньше появления первого ребёнка.

Идея казалась разумной до тех пор, пока не попытались назвать автора.

Живой советский писатель оказался для такой задачи совершенно непригоден. Стоило ему написать правдиво, и книгу обвинили бы в натурализме. Стоило написать осторожно, и получилась бы очередная история, в которой молодой инженер встречает девушку на строительстве, перевыполняет план и в последней главе делает предложение.

В нашей литературе мужчина и женщина могли долго спорить, работать в одной бригаде, преодолевать взаимное недоверие и наконец понять, что любят друг друга. После этого автор обычно доводил их до загса и оставлял у двери. За дверью начиналась область, не предусмотренная творческим методом.

Предлагали нескольких известных прозаиков. Фамилий называть не буду: большинство из них, вероятно, и не знало, что им собирались поручить. Один из присутствовавших заметил, что ни один серьёзный писатель не возьмётся за подобную работу по заказу. Несерьёзный возьмётся, но тогда результат нас скорее всего не устроит.

Тогда возникла мысль поискать готовую книгу среди классиков.

Начали перебирать.

Толстой не подходил. В «Крейцеровой сонате» половая жизнь приводила к ревности, отвращению и убийству. После такой книги молодой человек мог прийти к выводу, что безопаснее вообще не жениться.

У Тургенева всё было слишком тонко. Женщина входила, поворачивала голову, протягивала руку, мужчина бледнел. Затем кто-нибудь уезжал за границу. Для воспитания чувств это годилось, для понимания происходящего между мужчиной и женщиной — не вполне.

Чехов показывал измену, несчастные браки и гостиничные номера, но всякий раз занимался чем-то другим. Его интересовал человек, который оказался с женщиной, а требовалась книга о том, почему он там оказался.

Вспомнили Куприна. Тут же возникла «Яма», после чего Куприна отложили. Объяснять молодёжи половую культуру через устройство публичного дома сочли несколько преждевременным.

Кто-то назвал Гумилёва. Он действительно писал о теле и желании значительно свободнее многих признанных классиков. Но Гумилёв в то время ещё не был тем автором, чьё имя можно было спокойно вынести в массовую серию. Кроме того, стихотворение, даже самое чувственное, не могло заменить книгу рассказов. Молодой читатель понял бы, что женщина прекрасна, но снова не понял бы, что происходит дальше.

О Бунине вспомнили не сразу.

Бунин теперь наш

К тому времени Иван Алексеевич уже умер. Это имело значение. Живой эмигрант мог дать интервью, написать возражение или напомнить о своих взглядах. Умерший эмигрант постепенно становился русским классиком.

Конечно, все знали, что Бунин Советскую власть не любил. Но советский читатель этого почти не знал, потому что соответствующие книги не издавались. Получалось странное, но привычное положение: против Советского Союза Бунин высказывался много, однако в разрешённой части своего наследия не высказывался почти совсем.

Кто-то из издательских работников сказал тогда приблизительно следующее: Бунин теперь уже наш. Не политически, а литературно. Он русский писатель, нобелевский лауреат, превосходный стилист. То, что нам не подходит, можно не включать. Остальное должно принадлежать советскому читателю.

Я не уверен в точности этих слов, но смысл был именно таким.

Издатели принесли поздние рассказы. Несколько человек читали их заранее, остальные получили сделанные нами выписки. Довольно быстро выяснилось, что нужная книга уже написана. Более того, написана именно так, чтобы её можно было разрешить.

У Бунина имелись первая близость, измена, случайная связь в дороге, молодой мужчина с опытной женщиной, взрослая женщина с молодым мужчиной, горничные, гимназистки, замужние дамы, проститутки, содержанки и женщины, которые сами приходили к любовнику. Почти всё, о чём официально говорить не полагалось, уже находилось в русской классической прозе.

Главным было то, что Бунин не называл происходящее сексом.

Он называл это любовью.

Почему Бунину было можно

Во время обсуждения больше всего говорили о языке. Не о сюжетах — с сюжетами всё было понятно, — а именно о том, как они написаны.

В рассказах раздевались, ложились в постель, изменяли мужьям, пользовались неопытностью девушек и проводили вместе ночь. Но прямых слов почти не было. Вместо них появлялись дождь, тёмная комната, запах волос, шорох платья, поезд, сад, лампа и непременно воспоминание, которое герой пронёс через всю жизнь.

Это оказалось решающим.

Один редактор объяснял, что откровенность сама по себе не запрещена, если она художественно оправдана. Что такое художественное оправдание, никто точно не знал. В случае Бунина им служило качество прозы. Если мужчина и женщина просто ложились вместе, это могло быть натурализмом. Если перед этим за окном пахло мокрой сиренью, возникала русская литература.

Не менее полезными были финалы. Бунин почти никогда не позволял героям получить удовольствие и затем спокойно заняться своими делами. После близости кто-нибудь уезжал, погибал, стрелялся, бросал другого или до старости вспоминал один летний вечер.

Это снимало часть возражений. Читателю показывали всё, что его интересовало, но затем напоминали, что за удовольствие следует платить. Иногда жизнью, иногда одиночеством, иногда ещё одним прекрасным рассказом.

Особенно удобным было то, что события происходили в старой России. Все эти офицеры, помещики, гимназисты, горничные и праздные женщины принадлежали прежнему обществу. Их связи можно было истолковать как следствие социального устройства, душевной пустоты и отсутствия высокой цели.

Иными словами, советская девушка не читала, как замужняя женщина отправляется на свидание с любовником, а официально знакомилась с трагизмом человеческих отношений в дореволюционном обществе.

Обе стороны получали своё.

Опаснее всего оказались женщины

Насколько я помню, споры вызвали не мужчины. От мужчин подобного поведения ожидали даже те, кто публично его осуждал. Гораздо труднее было объяснить женщин Бунина.

Они не всегда ждали, пока их соблазнят. Иногда сами выбирали мужчину, приходили к нему, оставались ночевать, начинали связь и прекращали её по собственному решению. Они могли любить одного и спать с другим. Могли быть замужем и всё равно хотеть кого-то ещё. Могли желать короткого приключения, не собираясь менять всю жизнь.

В медицинской литературе женщина обычно появлялась как будущая мать. В семейной — как жена. У Бунина она появлялась как человек, которому нравится мужское тело.

Сейчас это кажется очевидным. Тогда само признание женского желания имело почти просветительский характер.

Один из участников совещания беспокоился, что молодые читательницы могут неправильно понять «Визитные карточки» и «Музу». Ему ответили, что молодые читательницы всё равно понимают значительно больше, чем предполагают взрослые мужчины. Ответ показался дерзким, но спор после него закончился.

Никто не собирался превращать Бунина в руководство по поведению. Наоборот, в официальном предисловии следовало подчеркнуть трагичность его любви, одиночество человека и ограниченность старого мира. Но именно эти объяснения и делали книгу безопасной. Под защитой трагизма можно было рассказать почти обо всём.

«Другой книги всё равно не будет»

Не поручусь, что запомнил дословно. Возможно, было сказано «книга интимной культуры», но в памяти осталось так.

Один из старых издательских работников, просмотрев перечень рассказов, сказал:

— Вот это и будет наша Библия половой культуры.

Его спросили, почему именно Бунин. Он ответил:

— Потому что другую книгу мы всё равно не издадим.

Никто особенно не засмеялся. Все понимали, что он прав.

Написать настоящий учебник половой культуры означало бы признать, что людям требуется знать о желании, возбуждении, удовлетворении и совместимости. Издать современную эротическую прозу означало бы признать, что секс может быть отдельной темой искусства. Государство не было готово ни к первому, ни ко второму.

Зато можно было напечатать Бунина.

Он не учил предохраняться, не объяснял женскую физиологию и почти ничего не говорил о взаимном согласии. В практическом смысле его рассказы были совершенно бесполезны. Но они давали язык для того, что человек уже чувствовал и не умел назвать.

Для страны, где официальная книга объясняла главным образом последствия секса, это было немало.

Первый шаг сделали осторожно

Насколько помню, никто тогда не предлагал сразу выпускать «Тёмные аллеи» отдельной книгой с таким названием. Это слишком явно выделило бы цикл. Выбрали более надёжный путь: вернуть Бунина через собрание сочинений, смешав позднюю прозу с другими произведениями.

В 1956 году «Правда» выпустила пятитомное собрание Бунина в «Библиотеке “Огонёк”»; четвёртый том был отведён произведениям 1921–1952 годов. Советскому читателю не объявляли, что ему выдали книгу о сексуальности. Ему возвращали крупного русского писателя.

В этом и состояла осторожность решения. Отдельная эротическая книга потребовала бы оправданий.

Позже границы расширили. В девятитомном собрании 1965–1967 годов седьмой том уже отдали «Тёмным аллеям». К этому времени Бунин окончательно перешёл из категории нежелательного эмигранта в категорию сложного, но признанного классика.

Помню, примерно в те годы я увидел этот том в студенческом общежитии. Книга лежала на подоконнике. Я спросил девушку, читает ли она Бунина по программе. Она ответила, что по программе им дали другие рассказы, а эти они читают сами.

Больше я ничего не спрашивал.

Половое просвещение, которого не было

«Тёмные аллеи» оказались удобны тем, что государству не пришлось брать на себя никакой ответственности. Оно не утверждало, что женщина имеет право желать. Оно просто печатало Бунина. Оно не признавало короткую связь частью человеческой жизни. Оно знакомило население с выдающимся мастером русской прозы.

В результате читатель получал ровно то знание, которое официально ему никто не собирался давать.

Разумеется, бунинский мир был не лучшим образцом для подражания. Там слишком много неравенства, мужского самодовольства и женщин, чьё молчание принимается за согласие. Почти никто не разговаривает о последствиях, предохранении или желаниях партнёра. Люди встречаются, понимают друг друга по одному взгляду и затем годами несут тяжёлую память.

Но это была хотя бы живая человеческая жизнь, а не глава «Половая гигиена супругов».

Миллион семьсот тысяч

В 1988 году издательство «Правда» выпустило собрание сочинений Бунина в четырёх томах. Четвёртый том включал цикл «Тёмные аллеи». Тираж всего издания составил миллион семьсот тысяч экземпляров.

Я увидел его в газетном киоске недалеко от метро. Серый четырёхтомник, обычное подписное издание, каких тогда выходило много. Никакой тайны уже не было. Книга, которую в середине пятидесятых предполагалось возвращать читателям небольшими порциями и обязательно сопровождать правильными объяснениями, теперь печаталась почти в двух миллионах комплектов.

Никакой специальной программы полового просвещения из этого не получилось. Никто не признал «Тёмные аллеи» учебником. Молодёжи по-прежнему рассказывали о нравственности значительно охотнее, чем о теле.

Но в квартирах, библиотеках и общежитиях стоял четвёртый том. Родители не могли возразить: дочь читает русского классика. Преподаватель тоже не мог возразить: Бунин входил в историю литературы.

Государство не собиралось ни образовывать человека в вопросах секса, ни развлекать его эротической литературой. Оно лишь разрешило одну книгу о трагической любви.

Этого оказалось достаточно.

Потому что молодая женщина открывала книгу и обнаруживала там женщин, которые хотели мужчин.

Молодой мужчина открывал выдающийся памятник русской прозы и обнаруживал, что женщина может прийти первой, уйти первой и вообще иметь собственные планы на происходящее.

Цензура считала, что пропустила Бунина.

А Бунин провёл через неё секс.

Историческая основа — существование в ЦК КПСС сектора художественной литературы, деятельность Главлита, советские собрания сочинений Бунина 1956 и 1965–1967 годов и четырёхтомник 1988 года тиражом 1,7 миллиона экземпляров.