Зевс вошёл без стука: как художники Возрождения оправдывали мужское желание
Эпоху Возрождения принято представлять временем, когда Европа наконец расправила плечи, достала из сундуков античных богов и снова разрешила человеку любоваться телом. На картинах действительно становилось всё больше обнажённых Венер, Данай, Лед и нимф. Но за дверями мастерских и дворцов нравы оставались куда строже. В Италии XV–XVI веков женское тело было одновременно желанным зрелищем и тщательно охраняемым объектом. Его можно было заказать художнику, повесить в спальне, подарить императору — и почти невозможно было спокойно увидеть в обычной жизни.
Францисканский проповедник Бернардино Сиенский в 1427 году наставлял супругов: «То, к чему вам разрешено прикасаться, вам не разрешено видеть». Даже в брачной постели женщине полагалось оставаться в нижней сорочке. Муж мог обладать её телом, но разглядывать его целиком считалось уже чем-то опасным, почти развратным. Неудивительно, что эротическая литература той эпохи так любила щели, отверстия в полу, неплотные двери и случайно распахнувшиеся занавески. Смотреть становилось отдельным приключением, иногда более возбуждающим, чем сам секс.
У Пьетро Аретино, одного из главных литературных хулиганов XVI века, герои успевают несколько раз заняться любовью и лишь потом впервые полностью раздеваются. «Мы разделись догола, целовались и смотрели друг на друга повсюду», — сообщает рассказчик. Для современного читателя это звучит почти комично: что же они делали раньше? Но для человека Возрождения полная нагота действительно могла быть следующей ступенью близости. Прикосновение уже произошло, а взгляд ещё оставался за закрытой дверью.
Даная, золото и удобный Зевс
Одной из самых чувственных картин этой эпохи стала «Даная» Корреджо, написанная приблизительно в 1531 году. По наиболее распространённой версии, её заказал Федерико II Гонзага, маркиз Мантуи и опытный военный. Картина входила в цикл, посвящённый любовным похождениям Юпитера. В него также вошли «Ио», «Леда и лебедь» и другие сцены, где верховный бог добивается смертных женщин, принимая удобный для каждого случая облик.
Даная лежит на постели, а сверху на неё падает золотой дождь — так Юпитер проник в комнату, куда отец запер девушку, опасаясь пророчества. Маленький Амур помогает ей приподнять ткань, словно аккуратно открывает доступ божественному любовнику. Даная не сопротивляется, не пугается и вообще выглядит так, будто всё происходящее её вполне устраивает. Золото струится между её ног, служанка проверяет монеты, а зрителю остаётся только наслаждаться изящной композицией.
Сегодня подобный сюжет читается гораздо тревожнее. Девушку заперли, бог проник к ней обманом, согласия никто особенно не спрашивал. Однако живопись Возрождения превращает эту историю в роскошную эротическую сцену. Насилие исчезает под мягким светом, дорогими тканями и спокойной позой героини.
Возможно, цикл Корреджо предназначался в подарок императору Карлу V. Такой дар был не только приятным украшением для личных покоев. В переписке аристократов того времени сексуальные победы часто обсуждались почти тем же языком, что военные и политические. Женщины становились трофеями, города изображались в виде покорённых красавиц, а могущество правителя легко рифмовалось с неутомимостью Юпитера. Карл V владел огромной империей; полотна о боге, который принимает любую форму и получает любую женщину, вполне подходили человеку с такими географическими аппетитами.
Женщина, которая заранее согласна
Историк кино Лора Малви много позже назвала подобную систему «мужским взглядом». Речь идёт не только о том, что картины создавали мужчины для других мужчин. Важнее устройство самой сцены. Мужчина действует, выбирает, добивается, проникает. Женщина лежит, ждёт, раскрывается и в нужный момент демонстрирует удовольствие. Её красота подтверждается покорностью.
Поэтому Даная у Корреджо не выглядит жертвой. Ио тает в объятиях бога, превратившегося в облако. Леда сама прижимает к себе лебедя. Живопись заранее избавляет зрителя от неловких вопросов: женщина прекрасна, спокойна и, судя по всему, довольна. Значит, всё прошло хорошо.
Эта художественная формула совпадала с опасными представлениями эпохи. В Европе раннего Нового времени одним из допустимых решений после изнасилования мог считаться брак женщины с насильником. Логика была чудовищной, но удобной для общества: честь семьи будто бы восстанавливалась, ребёнок получал законного отца, а сама история переставала выглядеть преступлением и превращалась в неудачно начавшийся брак.
Существовало и медицинское убеждение, что для зачатия женщине необходимо испытать удовольствие. Отсюда вытекал особенно мерзкий вывод: беременность после изнасилования могла трактоваться как доказательство того, что женщина в каком-то смысле участвовала добровольно. Организм превращали в свидетеля против собственной хозяйки.
Картины вроде «Данаи» не создавали эти представления, но прекрасно с ними уживались. Бог получает желаемое, женщина выглядит удовлетворённой, а зритель может спокойно любоваться её телом и считать происходящее любовью. Насилие становится красивым, если подобрать правильное освещение и назвать преступника Юпитером.
Возрождение вернуло европейскому искусству наготу, но свобода распределилась неравномерно. Мужчина получил право смотреть, заказывать и владеть изображением. Женское тело стало прекрасным, пока оставалось доступным взгляду и не предъявляло собственной воли. Отголоски этой схемы никуда не делись: влиятельные мужчины всё ещё любят принимать желание за согласие, а общество всё ещё пытается угадать по поведению женщины, достаточно ли убедительно она сопротивлялась. Только золотой дождь теперь обычно называется иначе.
