Пушкин и Керн: эротическая дуэль
Об отношениях Пушкина и Анны Керн каждый школьник знает по стихам:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
На этом учебник обычно заканчивает историю. Женщина является поэту, возвращает ему «и божество, и вдохновенье», после чего навсегда замирает в положении прекрасного видения. Никаких родителей, денег, характера, мужа, любовников и собственных желаний у гения чистой красоты не предусмотрено.
Между тем продолжение этой истории не менее интересно, чем известные стихи. В письмах Пушкина воздушная муза быстро превращается в живую женщину: она не отвечает вовремя, окружает себя поклонниками, раздражает, возбуждает и заставляет поэта следить за почтой. Он просит спрятать письмо на груди, воображает её полуоткрытые губы и колени, предлагает бросить мужа, ревнует к студенту, признаётся в любви, говорит о ней гадости и наконец называет Вавилонской блудницей.
Это уже не поклонение музе. Это эротическая дуэль двух взрослых людей, каждый из которых хочет нравиться, но ни один не собирается первым признать поражение.
Откуда вообще появилась Анна Керн
Анна Керн родилась в 1800 году и до замужества носила фамилию Полторацкая. Она происходила из состоятельного чиновного дворянства — не из самой верхушки аристократии, но и точно не из бедной провинциальной семьи. Её отец Пётр Полторацкий был помещиком и чиновником, сыном Марка Полторацкого, в своё время руководившего Придворной певческой капеллой. Мать, Екатерина Ивановна Вульф, была дочерью орловского губернатора, позднее сенатора Ивана Вульфа. Семьи Полторацких и Вульфов владели имениями, имели обширную родню и, по выражению биографа Керн Бориса Модзалевского, жили «широко и весело».
Девочка появилась на свет в доме деда-губернатора, в комнате с зелёным балдахином и страусовыми перьями. Родственники положили новорождённой под подушку около семидесяти золотых червонцев. У её отца были имения с сотнями крепостных. Анна росла среди обеспеченных родственников, гувернанток, книг и постоянных поездок между Лубнами и Берновом. Французский язык, музыка, чтение и умение держаться в обществе были для неё обычной частью воспитания.
Но богатая дворянская семья вовсе не означала свободу. Отец Анны был человеком властным и сам решал, как дочери жить и за кого выходить замуж. Жениха он тоже выбрал сам: пятидесятидвухлетнего генерала Ермолая Керна. Анне не исполнилось семнадцати. В январе 1817 года состоялась свадьба, после которой молодая генеральша отправилась за мужем по гарнизонам. Позднее она писала о нём без всякой дипломатии: «Его невозможно любить… я почти ненавижу его».
Поэтому при первой встрече с Пушкиным перед ним была не свободная столичная красавица и не невинная девушка, ожидающая великой любви. Это была восемнадцатилетняя жена пожилого генерала, которую отец очень рано передал из-под своей власти под власть мужа.
Они встретились в начале 1819 года в петербургском доме Олениных. Пушкину было девятнадцать лет, Керн — восемнадцать, вскоре ей должно было исполниться девятнадцать. Молодой поэт ещё не превратился в обязательный памятник на каждой площади. Анна приехала в столицу с мужем и отцом, осваивалась в большом обществе и, по собственным воспоминаниям, почти не заметила Пушкина: её гораздо больше занимали игры и шарады, в которых участвовали известные гости.
Это хорошее начало будущей эротической дуэли. Пушкин увидел красивую молодую генеральшу. Она увидела комнату, гостей, шарады и ещё какого-то юношу, который пытался привлечь её внимание.
Вторая встреча произошла только летом 1825 года. Керн было двадцать пять, Пушкину — двадцать шесть. Она приехала в Тригорское к родственникам, а он жил неподалёку, в Михайловском, куда был сослан. За прошедшие шесть лет Анна успела пожить в разных городах, родить детей, пережить несколько увлечений и окончательно понять, что генеральский мундир мужа не обязывает её считать собственную жизнь законченной.
Пушкин тоже был уже другим. Перед Керн находился знаменитый поэт, привыкший к женскому вниманию, но запертый в деревне и потому особенно чувствительный к любому красивому гостю из внешнего мира.
Вот из этой встречи и возникло «Я помню чудное мгновенье».
Стихотворение, которое Пушкин попытался забрать
Перед отъездом Керн Пушкин принёс ей экземпляр главы «Евгения Онегина». Между неразрезанными листами лежало сложенное вчетверо стихотворение. Когда Анна собиралась убрать подарок в шкатулку, поэт некоторое время смотрел на неё, затем неожиданно выхватил лист и не хотел возвращать. Керн пришлось буквально выпросить стихи обратно.
Этот жест интереснее красивой сцены торжественного вручения. Пушкин написал одно из главных любовных стихотворений русской литературы, отдал его женщине, увидел, как она спокойно собирается убрать лист в шкатулку, и внезапно решил: пожалуй, не надо.
Возможно, его смутила собственная откровенность. Возможно, не понравилось, насколько уверенно Керн приняла приготовленное для неё бессмертие. А может быть, поэту просто захотелось, чтобы она попросила вернуть подарок.
С первых дней каждый из них словно проверял, насколько далеко готов зайти другой. Пушкин вручает стихотворение и отнимает его. Керн выспрашивает лист обратно и уезжает. После этого начинается переписка, в которой красивый образ быстро получает губы, ноги, колени и довольно неудобный характер.
Большинство писем Пушкина к Керн написано по-французски. Ниже они приводятся в академическом переводе.
Письмо, которое нужно спрятать на груди
25 июля 1825 года, вскоре после отъезда Керн, Пушкин пишет ей из Михайловского. Сначала он уверяет, что переписка ни к чему не приведёт и лучше вообще перестать о ней думать. Потом прощается. Затем снова берётся за перо, потому что перестать думать не получилось.
Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы — легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведёт, я знаю; но у меня нет сил противиться желанию получить несколько слов, написанных вашей хорошенькой ручкой.
Ваше посещение Тригорского оставило во мне впечатление более глубокое и мучительное, нежели то, которое произвела некогда наша встреча у Олениных. Самое лучшее, что я могу сделать в глубине моей печальной деревни, — стараться больше о вас не думать.
Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног.
Снова берусь за перо, ибо умираю с тоски и могу думать только о вас. Надеюсь, вы прочтете это письмо тайком — спрячете ли вы его у себя на груди? Ответите ли мне длинным посланием?
Пишите мне обо всем, что придет вам в голову, — заклинаю вас. Если вы опасаетесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем, — сердце мое сумеет вас угадать.
Пушкин заранее устраивает вокруг переписки полноценный заговор. Письмо следует читать тайком, носить на груди и подписывать вымышленным именем. Возможность быть пойманными здесь не мешает флирту — она придаёт ему вкус.
Причём ничего ещё толком не произошло. Керн всего лишь разрешила писать. Но Пушкин уже придумал шифр, тайник и компрометирующие обстоятельства.
Женщина в его воображении существует сразу в двух видах. Она божественна, но одновременно легкомысленна и кокетлива. Пушкин заранее обвиняет её в том, что она наслаждается чужими страданиями. Это удобная позиция: если Керн ответит ласково, он победил; если промолчит, она жестокая кокетка.
«Милая! Божественная! Ах, мерзкая!»
Керн отвечает, но не настолько часто и не настолько понятно, как хотелось бы Пушкину. В письме 13–14 августа он проходит расстояние от восхищения до раздражения буквально в одной строке:
Перечитываю ваше письмо вдоль и поперек и говорю: милая! прелесть! божественная!.. а потом: ах, мерзкая!..
Простите, прекрасная и нежная, но это так. Нет никакого сомнения в том, что вы божественны, но иногда вам не хватает здравого смысла; ещё раз простите и утешьтесь, потому что от этого вы ещё прелестнее.
Вы говорите, что я не знаю вашего характера. Какая мне разница до вашего характера? Разве хорошенькие женщины должны иметь характер?
Как можно быть вашим мужем? Этого я так же не могу себе вообразить, как не могу вообразить рая.
Всё это было написано вчера. Сегодня почтовый день, и, не знаю почему, я вбил себе в голову, что получу от вас письмо. Этого не случилось, и я в самом собачьем настроении, хоть и совсем несправедливо.
Умоляю вас, божественная, снизойдите к моей слабости, пишите мне, любите меня, и тогда я постараюсь быть любезным.
Фраза о том, что красивой женщине характер не нужен, звучит как обычное мужское высокомерие. Но вся переписка доказывает обратное: именно характер Керн и удерживал Пушкина в напряжении.
Покорная красавица быстро превратилась бы в ещё одно воспоминание. Керн отвечает не вовремя, пишет двусмысленно, общается с другими мужчинами и не позволяет поэту точно определить своё положение. Поэтому за «божественной» почти сразу появляется «мерзкая».
Перевести эти два слова можно довольно просто. Божественная — когда женщина нравится. Мерзкая — когда она не делает того, чего от неё ждут.
Особенно выразительно здесь ожидание почтового дня. Великий поэт сидит в деревне, считает часы, уверен, что сегодня придёт письмо, ничего не получает и оказывается «в самом собачьем настроении». Керн управляет сценой, просто не написав вовремя.
Полуоткрытые губы и колени
Через несколько дней раздражение уступает телесной фантазии. 21 августа Пушкин пишет Керн ночью. В этом письме от гения чистой красоты остаётся гораздо меньше чистоты и гораздо больше женщины.
Прощайте! Сейчас ночь, и ваш образ встает передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста.
Прощайте — мне чудится, что я у ваших ног, сжимаю их, ощущаю ваши колени, — я отдал бы всю свою жизнь за миг действительности.
Прощайте, и верьте моему бреду; он смешон, но искренен.
Здесь Керн окончательно приобретает тело. Пушкин видит её губы, прижимается к ногам, ощущает колени и готов отдать жизнь за превращение фантазии в действительность.
Но тут же называет собственное признание смешным бредом. Это характерный пушкинский способ оставить дверь открытой в обе стороны. Женщина может принять письмо всерьёз — и тогда перед ней влюблённый мужчина. Может рассмеяться — и тогда это всего лишь изящная литературная игра.
Пушкин признаётся, не позволяя признанию окончательно связать себе руки.
При этом слово «сладострастный» выбрано совершенно сознательно. Речь уже не о возвышенном воздействии музы на душу поэта. Он представляет конкретную женщину, её рот, ноги и физическую близость. Школьное стихотворение было красивой заставкой. Основное действие началось в переписке.
Бросьте мужа и приезжайте ко мне
28 августа Пушкин предлагает Керн совершенно практический план: оставить семью, взять почтовых лошадей и приехать к нему в Михайловское.
Если ваш супруг очень вам надоел, бросьте его, но знаете как? Вы оставляете там всё семейство, берёте почтовых лошадей на Остров и приезжаете… куда? В Тригорское? Вовсе нет: в Михайловское!
Вот великолепный проект, который уже с четверть часа дразнит моё воображение. Но представляете ли вы себе моё счастье?
Вы скажете: «А огласка, а скандал!» Какого чёрта! Раз вы бросаете мужа, скандал уже полный; всё остальное ничего или почти ничего не прибавит.
Затем следует расписание будущего счастья:
Если вы приедете, я обещаю вам быть любезным до чрезвычайности: в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен, в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду чем вам угодно, и всю неделю — у ваших ног.
Пушкин предлагает побег замужней женщине так, словно составляет недельную программу загородного пансиона. По понедельникам — веселье, по средам — нежность, в выходные возможен любой тариф.
Но в письме есть замечательная оговорка: план занимает его воображение уже четверть часа. Он успел разрушить чужой брак, организовать скандал, проложить почтовый маршрут и распределить собственное настроение по дням недели. Всё это пока существует как приятная фантазия.
В том же письме Пушкин сообщает, что только что написал нежное послание другой женщине, Нетти, и будто бы без ума от неё. Керн приглашают бросить мужа, но одновременно предупреждают: поэт тоже располагает запасным вариантом.
Это уже полноценная дуэль. Керн окружает себя поклонниками — Пушкин демонстративно объявляет о других женщинах. Она медлит с ответом — он угрожает влюбиться в другую. Он предлагает ей приехать, но оформляет предложение как остроумный проект, чтобы в случае отказа можно было сделать вид, что никто ничего серьёзного не имел в виду.
Каждый хочет вызвать ревность, сохранив свободу для себя.
Керн нравится слишком многим
В те же дни Пушкин пишет тётке Анны, Прасковье Осиповой, и жалуется на кокетство её племянницы. Перечень мужчин получается внушительным: муж, кузен, сын Осиповой Алексей Вульф, Рокотов, сам Пушкин и даже некий заключённый в Риге.
Часть этого списка, вероятно, ревнивая гипербола. Но Пушкина явно раздражает, что Керн не ограничивает себя одним поклонником. Он готов любоваться её свободой, пока она направлена в его сторону. Когда та же свобода распространяется на других мужчин, начинается разговор о легкомыслии и отсутствии здравого смысла.
22 сентября Пушкин уже прямо вмешивается в её переписку с двоюродным братом Алексеем Вульфом:
Вы клянетесь всеми богами, что ни с кем не кокетничаете, а между тем говорите своему кузену «ты» и пишете ему: «я презираю твою мать». Это ужасно.
Ревность в сторону, я советую вам прекратить эту переписку как друг, искренно вам преданный, без фраз и ужимок.
Не понимаю, зачем вам кокетничать с молодым студентом, который даже не поэт, на столь почтительном расстоянии.
«Ревность в сторону» — одна из тех фраз, после которых ревность становится окончательно очевидна. Особенно выразительно уточнение, что соперник «даже не поэт». Другого мужчину Пушкин ещё готов был бы признать серьёзной угрозой, но студент без стихов кажется ему оскорбительным выбором.
Он пишет как друг, который ничего не требует, и тут же требует прекратить переписку. Керн должна бросить мужа, но не должна кокетничать с кузеном. Ей предлагается свобода, заранее направленная в нужную сторону.
Пушкин хотел видеть в ней независимую женщину, но не настолько независимую, чтобы она сама распределяла внимание между мужчинами.
«Люблю вас, ненавижу и говорил о вас гадости»
В декабре Керн снова пишет Пушкину, и тот возвращается к привычному сочетанию поклонения, раздражения и сексуального намёка.
Вас, именно вас посылает мне всякий раз судьба, дабы усладить моё уединение! Вы — ангел-утешитель, а я — неблагодарный, потому что смею ещё роптать.
Вы едете в Петербург, и моё изгнание тяготит меня более, чем когда-либо.
Что поделывает ваш муж, мой нежный гений? Знаете ли вы, что в его образе я представляю себе врагов Байрона, в том числе и его жену.
Снова берусь за перо, чтобы сказать вам, что я у ваших ног, что я по-прежнему люблю вас, что иногда вас ненавижу, что третьего дня говорил о вас гадости, что я целую ваши прелестные ручки и снова перецеловываю их, в ожидании лучшего, что больше сил моих нет, что вы божественны и так далее.
Это, пожалуй, самая точная формула их отношений. Пушкин одновременно любит Керн, ненавидит её, говорит о ней гадости, целует воображаемые руки и ждёт доступа к чему-то более интересному.
Он даже не пытается привести чувства в порядок. Наоборот, перечисляет их как равноправные состояния. Восхищение не мешает злости, желание — насмешке, а поклонение — разговорам за спиной.
Фраза «в ожидании лучшего» тоже не требует подробного комментария. Руки прекрасны, но конечной точкой маршрута Пушкин их не считает.
Здесь особенно заметна разница между стихотворением и письмом. В стихах женщина возвращает человеку жизнь и вдохновение. В переписке она должна отвечать по расписанию, не кокетничать со студентами и желательно приехать без мужа.
Божественная женщина становится Вавилонской блудницей
Весной 1826 года тон меняется. Пушкин пишет уже не Керн, а её двоюродному брату Алексею Вульфу. В мужском разговоре можно не стоять на коленях и не целовать ручки:
Получаете ли вы письма от Анны Николаевны, с которой, NB, мы совершенно помирились перед её выездом, и что делает Вавилонская блудница Анна Петровна?
Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ермолая Федоровича. Моё дело — сторона; но что скажете вы?
Я писал ей: «Вы пристроили своих детей — это превосходно. Но пристроили ли вы мужа? А ведь он много стеснительнее».
Для школьной легенды переход почти неприличный. Недавно перед Пушкиным являлся гений чистой красоты, а теперь приятелю предъявлена Вавилонская блудница.
Можно решить, что поэт узнал о Керн нечто ужасное и разочаровался. Однако его прежние письма доказывают другое. О её кокетстве, поклонниках и нелюбви к мужу он знал практически с самого начала. Более того, именно это и делало Керн привлекательной. Пушкин сам советовал ей бросить мужа и приехать к нему.
Проблема была не в том, что Анна оказалась свободнее приличной генеральской жены. Проблема заключалась в том, что её свобода распространялась и на самого Пушкина.
Она могла выбрать его, но не обещала выбирать только его.
Пока Керн оставалась далёкой и желанной, она была божественной. Когда стало ясно, что великий поэт находится среди нескольких мужчин, появилось унизительное прозвище. Так Пушкин пытался вернуть себе преимущество хотя бы в разговоре с приятелем: если женщина не принадлежит тебе, можно снизить её до шутки.
При этом окончательного разрыва не произошло. В 1827 году он ещё пишет Керн игривую записку и жалуется, что её родственница не поцеловала его в глаза, как Анна Петровна якобы распорядилась. Флирт, очевидно, продолжался.
Чем закончилась эротическая дуэль
Самая грубая и знаменитая фраза появляется в феврале 1828 года. Пушкин пишет Сергею Соболевскому о долге в 2100 рублей. Соболевский, судя по ответу поэта, спрашивал его о Керн.
Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-me Kern, которую с помощию божией я на днях уеб.
Вот в чем дело: хочешь ли оную сумму получить с «Московского вестника» — узнай, в состоянии ли они мне за нынешний год выдать 2100?
Если понимать письмо буквально, физическая связь Пушкина и Керн всё-таки состоялась — спустя несколько лет после знаменитого стихотворения. Других столь же прямых свидетельств об этой встрече нет, поэтому подробности нам неизвестны. Сам Пушкин счёл нужным сообщить о событии Соболевскому, но сделал это между разговором о долге и выплатами из журнала.
Полуоткрытые губы исчезли. Колени больше не ощущаются. Нет ни божества, ни вдохновения, ни жизни, ни слёз. Есть грубый глагол и 2100 рублей.
Означает ли это, что «Я помню чудное мгновенье» было красивой ложью? Нет. Стихотворение выражало одно состояние Пушкина, письмо Керн — другое, а записка Соболевскому — третье.
Перед женщиной он мог стоять на коленях. В литературе превращал её в вечный образ. Мужчине сообщал о сексуальной победе максимально грубо, словно хотел доказать, что никакой власти эта женщина над ним больше не имеет.
Это три языка одного человека. И каждый из них говорит правду — только разную.
Пушкин любил Керн или соревновался с ней?
Вероятно, и то и другое. Она действительно вызывала у него сильное желание, раздражение и ревность. Он ждал писем, перечитывал их, брался за перо после прощания, предлагал ей приехать и воображал физическую близость.
Но рядом с желанием постоянно присутствовала борьба за положение. Кто сильнее увлечён? Кто дольше не ответит? Кто заставит другого ревновать? Кто первый предложит встречу? Кто сможет после неё сделать вид, будто ничего серьёзного не произошло?
Пушкин владел главным оружием этой дуэли — словом. Он мог за несколько строк превратить Керн в богиню, кокетку, ангела, мерзавку, байроновскую героиню или блудницу. Он определял, какой она останется для читателя.
Керн не располагала подобной литературной властью. Но она могла не написать письмо. Могла ответить не так. Могла общаться с Вульфом, Болтиным или другим поклонником. Могла не приехать в Михайловское и не предоставить Пушкину исключительного права на собственную жизнь.
Её голос почти не сохранился, зато сохранилась его реакция. Он восторгается, сердится, умоляет, ревнует, язвит и снова начинает письмо после уже поставленного прощания. Так ведёт себя мужчина, который не контролирует отношения настолько, насколько ему хотелось бы.
Кто победил
В литературе, конечно, победил Пушкин. Именно его версия встречи стала частью русской культуры. Керн навсегда осталась женщиной из четырёх строк — прекрасным видением, появившимся ради того, чтобы пробудить поэта.
Но в самих отношениях победа выглядит менее очевидной. Керн не позволила закрепить за собой одну роль. Она не осталась ни чистой музой, ни покорной любовницей, ни удобной замужней женщиной, ни даже Вавилонской блудницей из мужской переписки.
Перед Пушкиным была дочь богатой дворянской семьи, которую в шестнадцать лет выдали за пятидесятидвухлетнего генерала. К двадцати пяти годам она успела понять, что чужие решения и генеральский чин мужа не обязаны определять всю её жизнь. Она принимала внимание мужчин, заводила собственные связи и не собиралась отдавать великому поэту монополию на свои чувства.
Именно поэтому история не закончилась на «чудном мгновенье». Потом были тайные письма, просьба спрятать лист на груди, сладострастный образ, ноги и колени, проект побега от мужа, ревность к студенту, недельная программа любовного гостеприимства, Вавилонская блудница и грубый отчёт Соболевскому.
Учебник сохранил мгновение, в котором Пушкин полностью владеет женщиной: он сам её вспоминает, сам называет и сам превращает в стихотворение.
Переписка показывает продолжение. Женщина выходит из стихов, обзаводится характером и начинает отвечать не по сценарию.
И тогда солнце русской поэзии садится ждать почтового дня.
