Как Зощенко убегал от женщин: эротический скелет «Перед восходом солнца»

О том, что Михаила Зощенко запретили в 1946 году, знают почти все. Меньше людей помнят название книги, которую ему тогда особенно зло припомнили. Ещё меньше — читали «Перед восходом солнца». О чём она? Если совсем коротко, знаменитый юморист решил разобраться, почему всю жизнь страдал от тоски, страхов и болезней, а в результате написал автобиографическую повесть, значительная часть которой посвящена женщинам, любовным приключениям и его удивительной способности уезжать именно тогда, когда можно было остаться.

Формальным поводом для разгрома Зощенко в 1946 году стал в том числе рассказ «Приключения обезьяны», но в постановлении ЦК отдельно вспомнили «Перед восходом солнца», назвав повесть «омерзительной вещью». Первые главы были опубликованы ещё в 1943 году, после чего печатание остановили. В разгар войны писатель принёс в журнал не героическую эпопею, а подробный отчёт о детских страхах, неврозах, поцелуях, чужих жёнах и собственной меланхолии.

Сам Зощенко называл произведение повестью, хотя по масштабу замысла и количеству любовных историй его легко принять за роман. Он собирается победить свои болезни при помощи разума, физиологии Павлова и исследования воспоминаний. Однако довольно быстро выясняется, что один из главных источников его беспокойства — женщины. Они приглашают его домой, лгут мужьям по телефону, приходят без туфель, садятся с ним на постель и назначают встречи на время, когда супруг уйдёт. Зощенко внимательно изучает открывающиеся возможности и чаще всего отправляется на вокзал.

В этом смысле «Перед восходом солнца» — одно из самых необычных эротических произведений русской литературы. Секс в нём постоянно приближается, но герой почти всегда успевает скрыться до начала основной программы.

Человек, которому любовь мешала жить спокойно

«Перед восходом солнца» устроена как серия коротких воспоминаний с последующим медицинским разбором. Зощенко достаёт из прошлого эпизод, рассматривает его со всех сторон и пытается понять, почему приятное событие заканчивалось для него тоской, болью в сердце, расстройством желудка или покупкой железнодорожного билета.

Любовные приключения особенно удобны для такого исследования. Они начинаются многообещающе, но развиваются так, будто автор составляет журнал происшествий: место контакта, действующие лица, характер возникшей опасности и способ эвакуации.

Появляется женщина. Возникает желание. Затем входит муж, обнаруживается жених с имением, начинается бомбёжка или герой вспоминает, что ему срочно нужно на фронт. С точки зрения литературы это ирония. С точки зрения Зощенко — работа условного рефлекса.

Первая любовь и первое образцовое бегство

Одной из главных женщин его юности была Надя В. Они познакомились ещё гимназистами. Через год Зощенко вернулся с фронта и узнал, что девушка собирается замуж. Надя уверяет, что по-прежнему любит его и готова отказаться от жениха. Казалось бы, здесь история должна наконец начаться. Но в разговоре появляется имение в Смоленской губернии.

Звоню. Дверь открывает Надя В. Она вскрикивает от удивления. И бросается мне на шею.

На пороге ее сестры и мама.

Мы идем на улицу, чтоб спокойно поговорить. Мы садимся на скамью у памятника «Стерегущему».

Сжимая мои руки, Надя плачет. Сквозь слезы она говорит:

— Как глупо. Зачем вы мне ничего не писали. Зачем уехали так неожиданно. Ведь прошел год. Я выхожу замуж.

— Вы любите его? — спрашиваю я, еще не зная, о ком идет речь.

— Нет, я его не люблю. Я люблю вас. И больше никого не полюблю. Я откажу ему.

Она снова плачет. И я целую ее лицо, мокрое от слез.

— Но как я могу ему отказать, — говорит Надя, мысленно перебивая себя. — Ведь мы обменялись кольцами. И была помолвка. В этот день он подарил мне именье в Смоленской губернии.

— Тогда не надо, — говорю я. — Ведь я же снова уеду на фронт. И что вам меня ждать? Может, я буду убит или ранен.

Надя говорит:

— Я все обдумаю. Я все решу сама. Не надо мне ничего говорить... Я вам отвечу послезавтра.

На другой день я встречаю Надю на улице. Она идет под руку со своим женихом.

В этом нет ничего особенного. Это естественно. Но я взбешен.

Вечером я посылаю Наде записку о том, что меня срочно вызывают на фронт. И через день я уезжаю.

Это был самый глупый и бестолковый поступок в моей жизни.

Я ее очень любил. И эта любовь не прошла до сих пор.

Надя ещё ничего окончательно не решила. Она просила дать ей время, плакала и говорила, что любит его. Но Зощенко сам предложил ей остаться с женихом, затем увидел их вместе, оскорбился и уехал.

Имение победило не потому, что девушка выбрала имущество. Зощенко просто заметил Смоленскую губернию и немедленно вернулся туда, где стреляли. Разговор с любимой женщиной оказался для него психологически опаснее фронта.

Замужняя Тата и самое точное приглашение в русской литературе

Тата Т. была старше Зощенко, красива, замужем и прекрасно понимала, какое впечатление производит. Спустя несколько лет после их знакомства он возвращается с фронта в офицерской форме. Тата рассматривает его серебряную шашку, ведёт к себе и возле зеркала начинает исправлять последствия слишком долгой разлуки.

У подъезда я встречаю Тату Т. Она так красива и так ослепительна, что я отвожу от нее глаза, как от солнца.

Она смеется, увидев меня. Она с любопытством рассматривает мою форму и трогает мою серебряную шашку. Потом говорит, что я стал совсем взрослый и что даже неприлично, если люди увидят нас вместе. Непременно будут сплетни.

Мы поднимаемся по лестнице.

Позвякивая шпорами, я вхожу в ее квартиру.

У зеркала Тата поправляет свои волосы. Я подхожу к ней и обнимаю ее. Она смеется. Удивляется, что я стал такой храбрый. Она обнимает меня так, как когда-то на лестнице.

Мы целуемся. И в сравнении с этим весь мир кажется мне ничтожным. И ей тоже безразлично, что происходит кругом.

Потом она смотрит на часы и вскрикивает от страха. Говорит:

— Сейчас придет мой муж.

И в эту минуту открывается дверь, и входит ее муж.

Тата едва успевает поправить свою прическу.

Муж садится в кресло и молча смотрит на нас.

Тата, не растерявшись, говорит:

— Николай, ты только посмотри на него, какой он стал. Ведь он только сию минуту приехал с фронта.

Кисло улыбаясь, муж смотрит на меня.

Разговор не вяжется. И я, церемонно поклонившись, ухожу. Тата провожает меня.

Открыв дверь на лестницу, она шепчет мне:

— Приходи завтра днем. Он уходит в одиннадцать.

Я молча киваю головой.

Лицо ее мужа и кислая его улыбка целый день не выходят из моей головы. Мне кажется ужасным — и даже преступным — пойти завтра к ней днем.

Утром я посылаю Тате записку о том, что я срочно уезжаю на фронт.

Вечером я уезжаю в Москву и, пробыв там несколько дней, возвращаюсь в полк.

Тата подготовила всё необходимое. Адрес известен, мужское расписание уточнено, встреча назначена. Никаких сложных переговоров не требуется. Нужно только прийти после одиннадцати.

Но ровно в этот момент в Зощенко просыпаются нравственность, тревожность, воинский долг и острая потребность находиться под артиллерийским огнём.

Обычно любовник рискует жизнью ради встречи с замужней женщиной. Зощенко рискует жизнью, чтобы на встречу не попасть.

Самовар, крендель и предложение, которое трудно не понять

Однажды вечером Зощенко встречает на улице подкрашенную женщину в шляпке с пером. Она рассказывает, что у неё именины, и приглашает незнакомого студента пить чай. Предложение звучит невинно, но хозяйка довольно быстро обнаруживает, что для её гостя даже совершенно прозрачные намёки нуждаются в письменной инструкции.

Вечер. Я иду домой. Мне очень грустно.

— Студентик! — слышу я чей-то голос.

Передо мной женщина. Она подкрашена и подпудрена. Под шляпкой с пером я вижу простое скуластое лицо и толстые губы.

Нахмурившись, я хочу уйти, но женщина говорит, сконфуженно улыбаясь:

— Я сегодня именинница... Зайдите ко мне в гости — чай пить.

Я бормочу:

— Извините... Мне некогда...

— Я иду со всеми, кто меня приглашает, — говорит женщина. — Но сегодня я решила справить свои именины. Я решила сама кого-нибудь пригласить. Пожалуйста, не откажитесь...

Мы поднимаемся по темной лестнице, среди кошек. Входим в маленькую комнату.

На столе — самовар, орехи, варенье и крендель.

Мы молча пьем чай. Я не знаю, что мне говорить. И она сконфужена моим молчанием.

— Разве у вас никого нет — друзей, близких?

— Нет, — говорит она, — я приезжая, из Ростова.

Попив чаю, я надеваю пальто, чтоб уйти.

— Неужели я вам так не нравлюсь, что вы даже не хотите остаться у меня? — говорит она.

Мне весело и смешно. Я не чувствую к ней брезгливости. Я целую на прощанье ее толстые губы. И она спрашивает меня:

— Зайдешь еще разок?

Я выхожу на лестницу. Может быть, запомнить ее квартиру? В темноте я считаю, сколько ступенек до ее двери. Но сбиваюсь. Может быть, чиркнуть спичку — взглянуть на номер ее квартиры? Нет, не стоит. Я больше не приду к ней.

Женщина приготовила комнату, самовар и собственные именины. Зощенко дошёл до квартиры, выпил чай, получил прямое приглашение, поцеловал хозяйку и ушёл. На лестнице нормальное человеческое желание ещё пытается заставить его запомнить дверь. Но герой сбивается со счёта и решает больше не возвращаться.

Самое эротическое место этой сцены — тёмная лестница после ухода. Зощенко уже покинул женщину, но всё ещё раздумывает, нельзя ли сохранить возможность вернуться. В конце концов он отвергает даже не саму встречу, а её адрес.

Сестра милосердия, тёплая комната и немецкая авиация

На фронте герой оказывается за столом рядом с сестрой милосердия Клавой. Он пьян, выходит на мороз без пальто, а девушка приводит его в свою комнату. Происходящее описано предельно сдержанно, однако автор прекрасно понимает, в какой момент следует остановить рассказ.

Наш полк снова на отдыхе.

На розвальнях мы едем в обоз второго разряда — там предстоит ужин.

Начальник обоза встречает дорогих гостей.

На столе бурдюки с вином, шашлыки и всякая снедь.

Я сижу за столом с сестрой милосердия Клавой. Я уже пьян. Но нужно пить еще. Каждый стакан сопровождается тостом.

Я чувствую, что мне не следует больше пить. После газов у меня непорядки в сердце.

Чтобы не пить, я выхожу на улицу. И сажусь на крыльцо.

Приходит Клава и удивляется, что я сижу без пальто на морозе. Она за руку ведет меня в свою комнату. Там тепло. Мы садимся на ее постель.

Но отсутствие наше уже замечено. Со смехом и шутками офицеры стучат в окно нашей комнаты.

Мы снова идем к столу.

Утром мы возвращаемся на стоянку полка. И я, как камень, засыпаю на своей походной койке.

Я просыпаюсь от воя и взрыва бомб. Немецкий самолет бомбит деревню.

Зощенко не сообщает, что именно произошло в комнате. Нам известно только, что там было тепло, они сели на постель, а офицеры немедленно начали стучать в окно. Для эротической сцены этого вполне достаточно: всё остальное читатель способен восстановить без медицинской справки.

Утром начинаются взрывы и сердечный приступ. Позднее автор соединит эти события в одну психологическую цепочку: женщина, желание, постель, бомбёжка, страх смерти. Организм принял последовательность к сведению и решил, что любое любовное приключение может закончиться налётом немецкой авиации.

Современный человек после неудачного свидания удаляет приложение для знакомств. Зощенко выключал сердце.

Аля, плед на ногах и вокзальные часы

Самая настоящая любовная интрига в книге связана с Алей. Она замужем, молода, артистична и умеет превращать любое опоздание в работу железнодорожного транспорта. Встречаясь с Зощенко, Аля говорит мужу, что провожает подругу. Около полуночи ей приходится объяснять, почему московский поезд до сих пор не отправился.

Аля пришла ко мне запыхавшись. Она сказала:

— Еле отпустил... Я говорю: «Ну, пойми, Николай, — я же должна проводить мою лучшую подругу — она уезжает в Москву и неизвестно когда вернется...».

Я спросил Алю:

— Когда поезд уходит с твоей подругой?

Она засмеялась, захлопала в ладоши.

— Вот видишь, — сказала она, — и ты поверил... Никто не уезжает. Это я выдумала, чтобы придти к тебе.

— Поезд в Москву уходит в десять тридцать, — сказал я. — Значит ты должна быть дома около одиннадцати.

Было уже двенадцать, когда она взглянула на часы. Она вскрикнула. Подбежала к телефону, даже не надев туфли.

Сняв трубку, она села в кресло. Она дрожала от холода и от волнения.

Я бросил ей плед. Она прикрыла пледом свои ноги.

Она была удивительно хороша — почти, как на картине Ренуара.

— Зачем ты звонишь? — сказал я ей. — Лучше скорей оденься и иди.

Она с досадой махнула рукой в мою сторону.

— Николаша, — сказала она в трубку. — Представь себе, поезд опоздал и только что ушел. Через десять минут я буду дома.

Должно быть, муж сказал, что уже двенадцать.

— Разве? — сказала она. — Ну не знаю, как на твоих часах, а здесь, на вокзальных...

Она закинула свою голову вверх и посмотрела на мой потолок.

— Здесь, на вокзальных, — повторила она, — ровно одиннадцать.

Повесив трубку, она стала смеяться.

Сейчас эта маленькая кукла, набитая опилками, была бы самая желанная гостья у меня. Но тогда я на нее рассердился.

Подкрасив губы, она добавила:

— Он бегает с револьвером, грозит убить моих друзей и меня в том числе... Кстати, он не посчитается, что ты писатель... Я уверена, что он и в тебя великолепно выстрелит.

Здесь есть почти всё необходимое декадентскому любовному роману: чужая жена, снятые туфли, плед на ногах, ложь по телефону, ревнивый муж с револьвером и женщина, которая сидит у любовника и уверенно переводит часы назад.

Однако вскоре выясняется, что Зощенко тоже не вполне понимает своё место в этой конструкции. Муж нападает на Алю, и возмущённый писатель отправляется к нему объяснять, что женщин душить нельзя. В квартире мужа он обнаруживает интимную записку, адресованную совершенно другому любовнику.

Пришла Аля. Лицо у нее бледное, и в глазах тоска. Молча она развернула пестрый шарфик, повязанный вокруг шеи. Слегка откинула голову.

На ее шее я увидел пять синих пальцев. Вероятно, кто-то ее душил. Я вскрикнул:

— Аля, что случилось?

Она глухо сказала:

— Николай все узнал. Он хотел задушить меня, но я подняла такой крик, что сбежались люди.

Она стала плакать. Сквозь слезы она сказала:

— Ах, зачем я приходила к тебе. Вот и кончилась моя спокойная жизнь. К нему уже я не вернусь. Я перееду к маме и буду изредка приходить к тебе.

Я поставил согревающий компресс на ее шею и, взяв машину, отвез Алю к маме.

Я был необычайно взволнован. Я не помню, на что я рассчитывал, но в тот же вечер я пошел к ее мужу.

Я сказал ему:

— Я не ожидал от вас такой гадости. Вы могли бы расстаться с ней, уйти... Но душить эту маленькую девочку... Это возмутительно...

Он тихо сказал:

— Она довела меня до сумасшествия... Я подозревал, что она неверна мне... Но вчера в ее сумочке я нашел вот эту записку. Полюбуйтесь...

Он швырнул записку на стол. Она была адресована актеру Н., с которым я несколько раз видел Алю на улице.

Записка не оставляла никаких сомнений — она была интимна в высшей степени.

Я был так поражен, даже потрясен. Я был так потрясен, что сначала даже не сообразил, что обо мне муж ничего не знает и что речь идет об актере.

Я растерянно взглянул на мужа. Не менее растерянно он посмотрел на меня.

— А собственно какое вам до этого дело? — спросил он. — Вы что, ее видели сегодня? Она была у вас?.. Разве она бывала у вас раньше?

В его глазах я вдруг прочел догадку.

Я закрыл рукой свои глаза.

— Боже мой! — закричал он. — Значит она... Значит вы...

У него вдруг хватило чувства иронии усмехнуться. Почти спокойно он сказал:

— Значит, она и вас обманула... Это здорово...

Вот настоящий зощенковский декаданс: любовница, плед, револьвер, следы пальцев на шее, интимное письмо актёру и писатель, который приходит к обманутому мужу прочитать лекцию о достойном поведении, случайно выдавая собственное участие.

Самая прекрасная деталь — внезапная солидарность мужчин. Ещё минуту назад один из них пришёл возмущаться другим. Затем оба выяснили, что занимают в любовной жизни Али далеко не те места, на которые рассчитывали.

Почему Зощенко не похож на обычного ловеласа

По количеству женщин может показаться, что «Перед восходом солнца» — мемуары опытного соблазнителя. Однако сам Зощенко почти никого не соблазняет. Инициатива чаще принадлежит женщинам. Они зовут его, целуют, назначают время, обманывают мужей и предлагают остаться.

Зощенко специализируется на другом: на отступлении.

Он выглядит желанным именно потому, что всё время остаётся немного в стороне. Молодой офицер молчит, смотрит на женщину так, словно предчувствует несчастье, а затем внезапно уезжает. Возможно, многие героини и пытались выяснить, что именно с ним происходит. Ответ занимал несколько сотен страниц и включал Павлова, Фрейда, детские воспоминания и нарушения работы желудка.

При этом автор не хвастается своими победами. Он не составляет каталог любовниц и не доказывает читателю собственную мужскую состоятельность. Напротив, он подробно вспоминает ситуации, в которых испугался, отступил, обидел женщину или разрушил отношения. Для мужской автобиографии первой половины XX века это редкая откровенность.

Эротика, которая постоянно остаётся за дверью

Физического секса в «Перед восходом солнца» меньше, чем можно предположить по количеству женщин. Эротика возникает раньше: в прикосновении к серебряной шашке, в поправленной перед зеркалом причёске, в снятых туфлях, в пледе на ногах, в предложении прийти после одиннадцати, в тёплой комнате сестры милосердия.

Зощенко прекрасно умеет создать обстановку, а затем остановить сцену на пороге. Иногда он действительно уходит. Иногда умалчивает о продолжении. Иногда на пути появляется муж. В результате главным эротическим пространством повести становится не постель, а прихожая, лестница или дверь, возле которой ещё можно принять другое решение.

Здесь постоянно присутствует желание, которое не умеет существовать спокойно. За удовольствием обязательно должна последовать катастрофа: ревность, скандал, болезнь, выстрел, бомбёжка или мучительное чувство вины.

Сам автор спорит с Фрейдом и старается объяснять происходящее через условные рефлексы. Он считает, что удовольствие оказалось связано в его сознании с опасностью. Женщина обещает любовь, но организм слышит сигнал тревоги.

Поэтому любовная формула Зощенко выглядит примерно так: появилась привлекательная женщина — нужно выяснить расписание ближайшего поезда.

За что советская власть могла возненавидеть эту книгу

В 1943 году от знаменитого писателя ожидали произведения о героизме, стойкости и войне. Зощенко принёс книгу, в которой рассуждал о младенческих страхах, неврозах, сексуальных мотивах, поцелуях, супружеских изменах и собственном подсознании.

Раздражала не сама эротика. Советская литература вполне допускала любовь, если после неё герой шёл на завод, строил социализм или уничтожал противника. Зощенко рассматривал частную жизнь как самостоятельную и серьёзную область. Он не растворялся в коллективе, а изучал собственные страхи, желания и телесные реакции.

Власть особенно не любила людей, которые слишком внимательно заглядывают внутрь себя. Мало ли что они там обнаружат.

В 1946 году Зощенко припомнили «Перед восходом солнца», исключили из Союза писателей и почти лишили возможности печататься. Получилась ирония, достойная его собственной прозы. Он написал книгу о том, как перестать ждать наказания за свои желания. Государство прочитало её и организовало наказание настоящее.

Так о чём же «Перед восходом солнца»

Это книга о человеке, который хотел любви, но воспринимал её как начало бедствия. Женщины нравились ему, проявляли инициативу и иногда предлагали совершенно понятные условия. Однако между желанием и его исполнением почти всегда появлялись страх, вина или железнодорожное расписание.

Эротики в повести действительно много. Просто она редко добирается до постели. Она остаётся в комнате с самоваром, прикрывает ноги пледом, смотрит на часы, слышит шаги мужа и спускается по тёмной лестнице.

А Зощенко уже сидит в вагоне и пытается понять, почему опять уехал.

Цитаты сверены по изданию: Михаил Зощенко, «Перед восходом солнца», Международное литературное содружество, 1967.